Лозунг "История искусства как история духа", провозглашенный в 20-е годы, в период позднего экспрессионизма, действовал завораживающе и освобождающе. Он стоял в качестве заглавия (придуманного, насколько я знаю, Феликсом Хорбом) первого тома собрания сочинений Макса Дворжака, появившегося более 30 лет тому назад, и воспринимался как завещание. Тогда казалось, что в узком кругу профессиональных занятий открылись новые горизонты, будто история искусства обрела более высокую ценность, а профессия историка искусства — столь сомнительная — получила высокое посвящение.
Нельзя не признать, что с тех пор этот боевой клич во многом утерял свою былую силу. За критикой дело не стало. В наиболее серьезной форме она была высказана выдающимся археологом Гвидо фон Кашниц-Вайнбергом: "При всем почтении к гениальному достижению рано умершего вождя венской школы Макса Дворжака можно поставить под сомнение плодотворность этого направления для истории искусства, не говоря уже о тех опустошающих последствиях, к которым эта подкупающая формулировка, ставшая лозунгом, вполне способна привести".
Нам представляется, что в этой формуле нашла свое выражение насущная потребность, но она получила ложную реализацию, и по-настоящему ее еще предстоит осуществить. Поскольку же процесс этот заключает в себе нечто парадигматическое, что можно наблюдать во многих духовных явлениях этого своеобразного переходного периода между двумя мировыми войнами, то он вполне заслуживает того, чтобы продумать его.
Для этого необходимо свести проблему с заоблачных высей абстрактного мышления и поставить ее на твердую почву научного метода, плодоносящую лишь после упорного labor improbus*, и спросить себя, какие конкретные задачи, стоящие перед каждым историком искусства, можно решить с помощью этой максимы, а какие — нет. Причем нас интересует здесь не методология истории искусства, но выражающийся в ней дух. Ведь и история науки есть история духа.