Однако релятивизм должен быть преодолен не только со стороны искусства, но и со стороны духа. Тем самым девиз "история искусства как история духа" получает еще более высокий и глубокий смысл, нежели тот, что до сих пор был раскрыт нами. Он будет доступен лишь тому, кто верит в абсолютную истину, в истину Откровения. Ибо только ему ведомо различие между истинным и ложным духом, между духом мертвящим и животворящим (даже если он и не притязает на то, чтобы уверенно распознавать его в каждом отдельном случае). Он понимает, например, что невозможно привести к единому духовному знаменателю (а именно "маньеризму", как это сделал Дворжак), не искажая самого смысла слова "дух", "смиренную скромность Винсента де Поля, сравнившего себя с Валаамской ослицей, и безумное высокомерие гуманиста Агриппы, не постеснявшегося сказать о себе: ipse philosophus, daemon, deus et omnia*".
На этом высшем из мыслимых уровней история искусства как история духа превращается в историю искусства как пневматологию и демонологию. И здесь открываются предельно широкие категории в рассмотрении искусства, какие только можно помыслить: искусство неба, искусство земли (с уничиженным и преображенным Богочеловеком), искусство ада. Так что этот высший уровень оказывается вместе с тем и научно самым плодотворным96.
Но в то же время здесь особенно велика опасность высокомерной гордыни, возникающей из познания, подобно тому как даже на относительно более низких проблемных уровнях истории искусства как истории духа опасность эта больше, чем на скромном и непритязательном уровне научной работы с конкретным материалом. Великое этическое достоинство Дворжака состоит в том, что у него нет и следа этого высокомерия, столь часто и резко выступающего у его эпигонов.