Историк искусства соединяет, таким образом, в своей деятельности две совершенно различные функции: он пробуждает к жизни произведения прошлого и исследует тот реальный завершившийся процесс, в котором эти произведения возникли. При этом в первой из своих функций он осуществляет миссию, более важную в настоящее время, нежели раскрытие сколь угодно больших исторических перспектив.
Многие люди ищут сегодня путей к пониманию великих произведений прошлого и ожидают от историка искусства, что он откроет им эти пути.
Эта ситуация, требующая посредника для доступа к художественному произведению, является вполне новой, это желание — одна из характерных черт нашего времени. Оно обнаруживает внутреннюю неуверенность по отношению к произведениям — изобразительного искусства в особенности. Этого невозможно оспаривать. Достаточно посмотреть, с какой неуверенностью — выражающейся уже чисто телесно — люди подходят в музеях к произведениям искусства, чтобы понять: прежней непосредственности и наивности восприятия здесь уже нет. И в этом, несомненно, сказывается глубокая недостаточность нашего времени.
Однако в этом желании проявляется также потребность не ограничиваться субъективным впечатлением от произведения, в каждом человеке различным, но выйти за его пределы или прийти к такой установке, которая была бы наиболее адекватной именно данному произведению и которой последнее, так сказать, требовало бы для себя. В этом сказывается верное ощущение того, что существует одно и только одно правильное понимание художественного произведения, и это тем более верно, чем более крупным и проработанным является такое произведение. Поиски подобного понимания свидетельствуют о новом респекте перед великими произведениями и их творцами. Не приватное мнение о произведении должно получить слово, но само произведение должно заговорить. И эта потребность, будучи подлинной, относится действительно к позитивным и ценным чертам нашего времени, даже если она и существует лишь в пределах ограниченного круга.
Эту потребность историк искусства не сможет удовлетворить с помощью исторических объяснений, сколь остроумными они бы ни были. Всякое историческое объяснение будет уклонением от того требования, которое выставляют одновременно художественное произведение и подлинные любители искусства, желающие пробиться к нему. Потребность эту может удовлетворить только подлинная интерпретация, исходящая из данного конкретного произведения и подтверждаемая им. И если однажды где-либо действительно достигается интерпретация великого произведения искусства, отличающаяся глубиной, ясностью, простотой и адекватная ему, тогда только начинают понимать, сколь неудовлетворительными были прежние попытки интерпретации с помощью исторических и эстетических пояснений.