Конечно, историки искусства — не единственные, кто обладает таким ключом к произведению. В том, что касается доступа к нему, художники и любители в малом кругу делают то же самое: открывают глаза на произведение, указывают на возможные подходы к нему. (Было бы интересно узнать, в каких кругах, среди каких людей сегодня более всего происходит пробуждение произведений искусства, становящихся источником живого наслаждения и созерцания.) Это не отменяет того факта, что историк искусства призван для решения как раз данной задачи. В настоящее время именно он прежде всего открывает пути к пониманию произведения. Его роль не ограничивается лишь восстановлением первоначального состояния, "текста" произведений, пониманием которых озабочены уже другие.
Поскольку историк искусства является интерпретатором искусства прошлого, он выступает одновременно как историк и как воспроизводящий художник. Художник с оговорками, но все же художник (Б. Кроче). В качестве такового он стоит в одном ряду с дирижером (и музыкантом-исполнителем вообще) и режиссером. Все это внутренне обосновано и позволяет понять, что расцвет этих воспроизводящих искусств совпадает с расцветом истории искусства как искусства интерпретации. Такие великие историки искусства, как Вёльфлин или Вильгельм Пиндер, независимо от их значения как великих ученых, являются прежде всего великими интерпретаторами, пробуждающими к жизни создания искусства прошлого.
То, что эта интерпретация осуществляется не путем исполнения или проигрывания произведений, но через посредство языка, порождает множество трудностей и опасностей, которые я уже отмечал. Но это нисколько не меняет принципиально одинакового характера задачи.
Эти занятия искусством — отнюдь не "роскошь". Для общества они выполняют функцию, выходящую, собственно, за пределы искусства. Для отдельного человека они имеют "образовательную" ценность. Возрождая таким образом произведение, мы пробиваемся сквозь все условное и поверхностное в нем к его подлинной сути и получаем тем самым высший духовный импульс. "Созерцание произведений искусства пробуждает в нас новый род духовной жизни; мы видим себя вступившими в новое отношение к миру и узнаем, что можем обладать миром совсем в другом смысле, чем это было свойственно нам прежде" (К. Фидлер). Развивается духовный орган, атрофировавшийся у большинства. И в развитии этого органа состоит незаменимая ценность осмысленных занятий произведениями искусства для "образования целостного человека" — если только понимать образование в изначальном смысле этого слова, а не интеллектуалистически, как накопление знаний. С полным правом в наше время стали требовать развития воли — способности брать на себя риск и принимать решение — в противовес односторонней гипертрофии "интеллекта", которая как раз в так называемых "образованных" кругах приводит к атрофии воли. Однако для полной гармонии человеческого развития способности мышления и воли должны быть дополнены способностью созерцания.