Собственно, т. е. в строгом смысле слова, демоническим нужно было бы называть изобразительное искусство, наглядно утверждающее в образе онтологически неистинные (неадекватные) изображения Бога, ангелов, людей, мира, т. е. наделяющее их такими художественными чертами, которые побуждают зрителя принять неистинный образ, погрузиться в него (прямо-таки прилепиться к нему) и дать на него свое "согласие". Эта дефиниция отвечала бы двойному значению слова diabolos*, "дьявольский", демонический. Ибо объективно, по отношению к бытию, такой образ дает превратную картину бытия, представляет собою ложь — подобно тому как diabolos (извращающий) есть "отец лжи". И субъективно, по отношению к зрителю (и к создателю, ставшему инструментом "дьяволыцины"), образ этот есть соблазн — подобно тому как diabolos изначально является соблазнителем154.
(Между прочим, бросается в глаза, в сколь малой степени как раз модернистская художественная критика признаёт — или утверждает, что признаёт — за образами реальную силу воздействия, в этом отношении мы считаем образы явлением более значительным и воспринимаем их более серьезно, чем их апологеты.)
Эта дефиниция может оказаться, с одной стороны, слишком узкой, а с другой стороны, слишком широкой, ибо можно с самого начала предполагать, что демоническое действует в крайне многообразных облачениях, да и невозможно четко отграничить демонический образ от иронического. Мы принимаем ее исключительно в качестве "эвристической дефиниции", которая может послужить исходным пунктом.
То, что такие "гекатейские" образы существуют, по крайней мере по своему замыслу, невозможно больше отрицать с тех пор, как художественное направление, не без иронии называющее себя "сюрреализмом", решительно заявило о своей приверженности к ним: "Nous vivons avec le monstre*"155.
Модернистская художественная критика хотела бы не видеть всего этого. "Современный поверхностный взгляд на проблему зла, принципиально игнорирующий глубину, т. е. духовность зла (mysterium iniquitatis), может как раз устраивать это последнее, ибо ничего так не желает дух тьмы, как чтобы о нем говорили глупости, пребывая в неведении и тьме"156. "Теория лжи и демонического" — я добавлю: также и именно в образных его проявлениях — "это, как мне кажется, и есть как раз то первое, чем мы должны укрепить и как бы оградить веру в истину (жизньв нас и вне нас)"157. Чтобы обрести ее, нужно "дать злу выйти из состояния потаенности и рассеяния, чтобы оно могло собраться и явить себя с открытым забралом, дабы стало возможным постигнуть его в его откровенности"158. Но как раз это и произошло в новейшей истории.
Демонический образ — это нечто иное, чем безобразный. Если — на примере образа беса — безобразный образ "плохо воспроизводит безобразие беса", то демонический образ "представляет безобразие дьявола как нечто прекрасное" или прямо-таки "хочет изобразить красоту беса", т. е. вопреки истине наделяет беса красотой (а не только лишь отдельными чертами демонической красоты), лживо утверждает красоту беса, сообщая ему соблазнительный заемный блеск подлинной красоты.