Как только произведение искусства отделилось от своего творца, оно находится в истории и существует для истории. Но присутствие в настоящем его тела представляет собой тогда лишь то кажущееся настоящее, о котором мы говорили вначале. Своего истинного присутствия в настоящем оно ожидает от того, кто будет способен и достоин встретиться с ним. В качестве сотворенного произведение осталось в прошлом и в любой форме сохраняет этот преходящий характер. Но чтобы оказать подлинное воздействие, оно должно обрести "истинное настоящее", должно быть воссоздано в духе.
Это воссоздание отличается от первоначального создания по степени, но не принципиально. Грасси описывает эту встречу с художественным произведением как диалог: "Произведения безмолвно окружают нас, пока не станут элементом подлинного разговора, т. е. пока наша способность истолковать их не вовлечет их в процесс самопрояснения и формирования неизменно идентичного существа человека".
Справедливо размышляет Шарль Пеги в своей книге "Клио" о том, что только от читателя зависит исказить дурным чтением Гомера и не дать состояться его откровению, его истинному присутствию в настоящем.
Таким образом, произведение искусства пробуждается к новой жизни во встрече с интерпретатором или с воспринимающим, к которому оно соблаговолит обратиться, с которым заговорит и которому откроет себя. В этой встрече оно обретает, конечно, истинное присутствие в настоящем и одаряет им воспринимающего, посвящая его в свою тайну и вводя его тем самым в истинное время. Однако с точки зрения исторического времени само это присутствие в настоящем есть лишь мгновение, мимолетный "проблеск" (Баадер), когда в этом тленном времени на мгновение просвечивает нетленное. И эта краткая эпифания истинного настоящего в историческом настоящем отличается необычайной хрупкостью. В отношении будущего остается неизвестным, повторится ли эта эпифания вновь, и если повторится, то когда? И эта неизвестность окружает краткое высветление художественного произведения и наслаждение истинным присутствием в настоящем тайной всепроникающей печалью.
Следовательно, хотя истинное настоящее и обладает в себе "длительностью", но его вхождение в историческое время лишено ее. С точки зрения последнего, эпи-фании истинного настоящего непредсказуемы и непостоянны, их нельзя принудительно вызвать, они даются нам per gratiam*, как счастливый случай.
Традиция создает условия нашей готовности воспринять истинное бытие и истинное время, когда они раскрываются в истории, и уже потому она имеет исключительное значение. Но вызвать или гарантировать Откровение не может и она.
Истинное присутствие в настоящем художественного произведения является также, как мы уже сказали вначале, условием его исторического понимания. Только когда произведение присутствует в настоящем, мы можем вообще определить его значение в качестве исторического события в прошлом и исторические предпосылки этого события. Здесь справедливы слова Баадера: "Всякая (истинная) история покоится и имеет основу в истинном настоящем" . "В понимании настоящего коренится объективность истории" (Грасси). Даже если мы допускаем, что художественное произведение обрело для нас истинное присутствие в настоящем, все же всегда остается открытым вопрос, до какой глубины оно соизволило открыть нам свою тайну — ту тайну, которую никакие понятийные отмычки не смогут из него извлечь. Всегда остается вопрос, не явится ли в будущем кто-то, кому произведение откроется в гораздо большей степени в своем существе. Остается вопрос, обрело ли художественное произведение свое истинное присутствие в настоящем — свою истину,раскрытость, или это еще только ожидает его в будущем. Из этого могли бы возникнуть новые вопросы к истории как нашему знанию о прошлом, так что и в этом отношении история никогда не может завершиться.