Верно, что при этом вместо первоначального художественного создания возникло другое; до понимания передо мной был другой феномен, нежели потом. Но замещен он был не любым другим феноменом, а лишь более адекватным, лучше проработанным. Это означает, что изменения, которым мы подвергаем феномены, научно их изучая, в сущности им не чужды. И если мы говорим: проработать лучше, то это означает, что мы должны раскрыть их свойства, находящиеся в них в зародыше, т. е. что мы не должны привносить ничего противоречащего их природе. И если исследователь отмечает в художественном создании новое свойство, это не означает, что и каждый, рассматривающий ту же самую художественную вещь, также видит это свойство; если бы все было так просто, тогда было бы непонятно, почему этот факт был замечен так поздно. Можно утверждать только следующее: если при рассмотрении данного произведения отрешаются по возможности от привычного способа его восприятия и усваивают по отношению к нему определенную установку, тогда получают это свойство. (И это должно привести затем к дальнейшим успехам в объяснении других фактов, остававшихся до тех пор неясными.) И тот, кто впервые воспринял и постиг это свойство, может затем сказать: "Хотя я еще никогда не видел этого прежде, однако, с другой стороны, то, что я видел до сих пор, еще не было удовлетворительно описано с помощью старых понятий; существовало нечто, что — как я сейчас замечаю — имело ту же направленность, что и вновь увиденное мною свойство. Благодаря тому, что я вижу это свойство, 'улучшился' предстоящий мне феномен этого произведения". Следовательно, в этом случае мы постигаем произведения не такими, какие они есть, но измененными так, что они как бы приблизились к своему идеалу.
Имеется, однако, и другой способ рассмотрения и понимания, который не прорабатывает более основательно целое, но, напротив, предоставляет ему распасться на куски. Феномен также изменяется при этом, но в противоположном смысле: он разлагается на части, связываемые с помощью союза "и". Против такого способа понимания, ложно принимаемого за единственную возможность строгой науки, и направлен описанный выше скепсис и только здесь он вполне оправдан.
Здесь еще одно замечание: могут существовать цели, при которых интерес направлен вовсе не на целостные феномены как таковые, но на конечные, вычленяемые из них части. Тогда анализ в широком смысле выступает и как процесс формообразования. Ибо когда части выделяются из целого, они обретают теперь собственный гештальт. Если это обстоятельство учитывается, рассмотрение "частей" художественных произведений вполне возможно и осмысленно. Негодным окажется лишь такой подход, когда этого не будут принимать во внимание, и считая, что исследуют подлинные части произведений, в действительности будут иметь дело с продуктами распада, искусственными продуктами анализа. То, что обширные области существующей науки об искусстве далеки от своего предмета, объясняется большей частью неосторожным применением анализа, разрушающего художественные создания. Анализ же не является ни единственным методом, ни высшим формообразующим принципом нашей науки.
И здесь важно отметить: можно отклонить предложенное решение, но нельзя обойти проблему.